Официальный сайт Архимандрита Рафаила КарелинаОфициальный сайт архимандрита Рафаила Карелина
 
На этом сайте вы можете задать вопрос о.Рафаилу и в течение некоторого времени получить на него ответ
Выберите тему вопросов:
Поиск по разделам сайта:
Подписка на новости:
 
Об авторе
Статьи 221
Вопросы и ответы 5675
Православный календарь
Книги 43
Последние книги

Книга архимандрита Рафаила Православный календарь 2016. Руководство в духовной жизниПравославный календарь 2016. Руководство в духовной жизни

Книга архимандрита Рафаила Врачевство духовное. Ответы на вопросы читателейВрачевство духовное. Ответы на вопросы читателей

Книга архимандрита Рафаила Православие и соблазны мира сегоПравославие и соблазны мира сего

О монашеском авангардизме



Рубрика: ДискуссииОпубликовано: 24/03/2011 | Версия для печати




Учение о трансцендентности Божественного Существа и имманентности превечного, несотворенного божественного света, всегда присущего Божественному Существу, является сокровищем православной сотериологии и аскетики. Не меньшую опасность, чем обвинения Православия в паламизме как в ереси, представляют попытки западных ученых-рационалистов (и не только западных!) раскрыть учение Паламы посредством спекулятивных рассуждений и постигнуть рассудком то, что принадлежит области духа. 

Понять хотя бы отчасти исихию могут только те, кто находятся в Православной Церкви, включены в русло православной традиции и Предания, имеют личный мистический опыт, сверенный с опытом Церкви. Домыслы рационалистов, у которых рассудок дистанцирован от ума, а душа отдалена от духа и действует в поле страстных чувств и рефлексий, могут лишь извращать и искажать паламизм. Спекулятивный разум, опирающийся не на мистический опыт, а на внешние рассудочные понятия, теряет опоры и ориентиры; предоставленный самому себе он бегает по книгам святых отцов, как беспомощно мечется таракан по стене, не находя дороги.

Затем Шмеман перечисляет лиц, которые наскучили и досадили ему: «Иосиф Вриений…Евлогий Александрийский и вечный Максим». Особенно возмутительно его отношение к святому Максиму Исповеднику. В контексте «вечный» звучит иронически, как надоевший, приевшийся, завязший в зубах. Между тем, преподобный Максим Исповедник является одним из самых глубокомысленных богословов и блестящим апологетом Православия. Иронизировать над ним, значит иронизировать над византийским богословием. Неужели Шмеман настолько исчерпал преподобного Максима, что от великого богослова у него осталось только чувство мысленного пресыщения и отрыжки.

Неужели у Шмемана не оказалось элементарного чувства уважения к преподобному, который боролся за Православие против ереси, поддерживаемой светской и духовной властью, и за это был предан пыткам – отсечению руки и языка. Но возможно и другое, что именно подвиг Максима Исповедника раздражает Шмемана, так как для модернистов такой подвиг это проявление фанатизма и обскурантизма, а ересь – это мелочь, «dii minores», на которую просвещенный человек не должен обращать особого внимания.

Далее он пишет: «Не Церковь, не её жизнь и не вызов этой жизнью – миру, а только вот этот духовный гнозис…». Духовный гносис святых отцов это не философские абстракции, не гностические эзотерии Валентина и Василида, а духовная мудрость, всегда хранимая в Церкви, которой приобщается душа через веру и борьбу с грехом. Разумеется, духовный гносис, который сам Шмеман идентифицирует с монашеским гносисом, не соответствует плоскому оптимизму протопресвитера.

Затем он продолжает: «Ещё шаг – и психологически, если не догматически, мы в дуализме, манихействе». Здесь Шмеман прямо не обвиняет монахов в дуализме и манихействе, как в мировоззрении, хотя и намекает на это, а говорит о каком-то психологическом дуализме. В контексте это звучит так: догматика у монахов пока еще православная, а вот нравственность и аскетизм вплотную приблизились к границам манихейства; еще шаг и мы утонем в дуализме, если не схватимся за предостережения и советы Шмемана как за спасательный круг.

Манихейство считает, что человек совместное творение Бога и сатаны; в нем частицы божественного света погружены в темную материальность и само спасение мыслится как отвержение вещества и освобождение света от власти мрака. Христианство учит о монадичности человеческого существа, о двухприродном единстве его личности; а манихейство говорит о временном, синкретическом, случайном и насильственном соединении души и тела, света и тьмы. Для христиан спасение это преображение души и тела, где одухотворяется само вещество. Для манихейства спасение – отвержение тела, как врага души, и освобождение света от власти тьмы.

Очевидно, под психологическим манихейством Шмеман подразумевает отождествление тела с грехом, то есть хуление тела – творения Божьего, и взгляд на него, как на мерзость и демоническое начало в человеке. Ригористический аскетизм, приближающийся к дуализму, был категорически осужден отцами Церкви и предан проклятию на Гангрском Поместном соборе (IVв.). Характерен ответ преподобной Сарры манихею, который утверждал, что тело создано диаволом: «Подчини тело закону и увидишь, что оно от Бога».

Затем Шмеман с иронией пишет: «В православной церкви почти уже нет монахов, которые бы не считали своим священным долгом через два года после пострига писать трактаты об Иисусовой молитве, о духовности и об аскетизме, учить умному деланию и т.д.». Где Шмеман нашел завалы таких трактатов? На Афоне? Но там монахам запрещено заниматься учительством; за духовными советами монахи, послушники и паломники обращаются только к опытным старцам по указанию игумена. В самой Греции? Но там даже не всем священникам разрешается говорить проповеди и принимать исповедь, а только имеющим достаточный духовный опыт, и то, по благословению епископа. В Советском Союзе во времена Шмемана Церковь подвергалась гонению и церковная литература, кроме официального журнала и некоторых богослужебных книг, не издавалась вообще. Все это наводит на мысль, что Шмемана раздражает сама Иисусова молитва, как и все, что кажется ему окаменевшими остатками Византии.

Разумеется, молодой монах, не имеющий еще достаточного личного опыта, тем более без благословения архиерея или духовного наставника, не должен делаться самозваным учителем и сочинять трактаты. Однако Шмеман на своем примере блестяще доказал, что человек пожилого возраста, имеющий сан, высокую должность и значительную эрудицию, может ничего не понимать в монашестве и писать антимонашеские пасквили, которые намного хуже трактатов о духовной жизни незрелых, но самоуверенных иноков.

Далее Шмеман описывает свою встречу с двумя монахинями: «Две монахини были у меня на прошлой недели. Впечатление не столько путаницы, сколько своего рода «прелести», в которую мне кажется как-то почти автоматически впадают все эти специалисты и специалистки по духовной жизни». Шмеман наверняка знает, что слово «прелесть» означает высшую форму лжи, обмана, заблуждений, демонической гордости, дерзкого притязания на святость. В прелести находится сатана и падшие духи, а также те, кто подражает им своей гордыней. Если бы Шмеман приписал прелесть, как состояние духовного эгоцентризма и тихой одержимости только к этим двум монахиням, то можно было бы еще допустить, что они действительно духовно больные люди, о которых поскорбел добрый пастырь.

Но Шмеман заявляет, что в прелесть почти автоматически впадают все эти специалисты и специалистки по духовной жизни. Таким образом, протопресвитер списал под прелесть почти все монашество, которое стремится к духовной жизни, а жизнь по монашеским традициям он иронически называет «духовной специальностью». Это обвинение, которое в прежние времена вызвало бы возмущение и протест, не получило достойного ответа, а игумена Петра Мещеринова даже привело в умиление. Надо отметить, что и другие модернисты в наше время проявляют по отношению монашества подобный цинизм. Так, например, один известный модернист заявил в печати, что наиболее близкий эквивалент ветхозаветного фарисейства представляет собой современное монашество.

Далее Шмеман продолжает: «Что меня поражает больше всего… – это неблагодарность. Всем этим монахам – всегда плохо. Их «не понимают», им не дают «монашествовать», их обижают и т.д.». Шмеман – протопресвитер и ректор духовной академии. К нему как пастырю приходят монахини, приходят не в гости, не потому, чтобы порадовать, «что жизнь хороша, и жить хорошо», а приходят как к наставнику со своей болью, скорбями, недоумениями, надеясь получить ответ или слово утешения. Но ошибка этих монахинь в том, что они не понимали, что о монашеской жизни может судить только тот, кто сам опытно проводит ее.

Шмеман мог дать им консультацию по истории Церкви, вопросам экуменизма, прочесть лекцию о софиологии, указать на сходства и различия между концепциями Флоренского и Булгакова, но это им не нужно: они жалуются священнику как дети отцу, а тот не понимает их и называет скорбь и недоумение неблагодарностью к Богу и эгоцентризмом. Он восклицает: «Всем этим монахам – всегда плохо», забывая, что с врачом говорят о болезни. А тут врач, выслушав больных, заявляет: какие неблагодарные, какие нытики – всегда им плохо.

Страницы:  1  2  3  4  5  6 



C этой статьей читали также следующие статьи:



Богословские фантазии
Живые борятся с мертвыми
Ориген и либерализм в Церкви
Святые Тайны - реальность или символ?
О тайне искупления
О чётках
О церковном календаре
О современном монашестве
О православной и ложной мистике
Притчи Суламиты
 © 2003—2018 «Архимандрит Рафаил (Карелин)» Разработка: Миша Мчедлишвили